Рассказ о смeрти и любви. Чернобыль

В сериале “Чернобыль” производства телеканала НВО и телесети Sky, показ которого закончился в июне этого года, особое впечатление на зрителей произвела судьба пожарника Василия и его супруги Людмилы. По сюжету, жена ухаживала за ним в больнице, куда он попал после ликвидaции пожара на АЭС, невзирая на опaсность и запрет врачей. Но есть и настоящая история, рассказанная самой Людмилой.

“О чем говорить? О любви или смерти? Для меня это слилось в одно целое.

Мы сыграли свадьбу незадолго до этого. Мы держались за руки, идя по улице. Я говорила о любви, но тогда еще не думала, насколько сильно мое чувство.

Вася служил пожарным, мы жили в служебном общежитии. Мы и еще 3 семейных пары жили на 2-м этаже, а на 1-м находились пожарные машины.

Однажды ночью сквозь сон я услышала шум. Я увидела их внизу. Вася прокричал мне, что на станции пожар, чтобы я закрыла окна и легла спать.

Страшная ночь

Я не увидела самого взрыва. Но вокруг все светилось. Жар, гарь кругом. Он потом говорил, что отбрасывали горящий графит прямо ногами, тушили огонь. Работали без защитных костюмов, потому что их ни о чем не предупреждали, вызвали просто на пожар.

В 7 часов стало известно, что он в больнице. Я прибежала туда, но там уже стояло милицейское окружение и внутрь никого не пропускали. Только машины Скорой помощи. Милиционеры кричали, чтобы к машинам не подходили, потому что уровень радиации на них зашкаливает.

Я отыскала знакомую, работавшую там и еле упросила ее пропустить меня к нему.

Глаз почти не было видно, так он весь отек. Знакомая сказала, что им нужно пить как можно больше молока. Много кто из врачей, медсестер и особенно санитарок, которые работали тогда в этой больнице потом умрут.

Первым был оператор Шашенок. Около десяти утра. А позже сказали, что еще на станции погиб Валера Ходемчук. Так он и остался там, забетонированный потом. Но мы даже и подумать не могли, что это только начало смертей.

Вася настаивал, чтобы я уехала. Мы ведь ждали ребёнка. Но я даже не думала о том, чтобы его оставить.

Вечером к ним уже не пускали. Люди толпились вокруг. Он что-то пытался прокричать мне в окно. Кто-то услышал, что ночью их повезут в Москву. Мы, жены, решили ехать с ними. Пытались пробиться к ним, но солдаты, которых уже выставили вокруг больницы, нас не пропускали, отталкивали. Вскоре к нам вышел врач и сказал, что нашим мужьям нужна одежда, потому что старая непригодна. Городской транспорт уже не ходил, и мы бежали по всему городу. Вернувшись с вещами, мы обнаружили, что самолета уже не было.

Они нарочно нам так сказали…

Мы шли по ночной улице. Эвакуацию жителей уже планировали — с одной стороны улицы стояли автобусы, а с другой — множество пожарных машин. Мы брели по белой пене, в которой была вся улица, и плакали.

Когда объявили, что эвакуация, скорее всего продлится 3-5 дней, и нужно будет взять теплые вещи, потому что жить будем в палатках, люди в даже обрадовались шансу выбраться на природу. На подходе 1-е мая. Мариновали мясо на шашлыки, настраивали гитары. Невесело и страшно было только тем, чьи мужья были там.

Мать Василия

Дорогу почти не помню. Пришла в себя, только когда увидела Васину мать. Зачем-то стали досаживать огород. Но кто знал, что через 7 дней эвакуируют и деревню? К вечеру мне стало плохо, меня начало рвать. А ночью приснилось, как он зовет меня: “Люся! Люсенька!” Он всегда звал меня, пока жил. После смерти больше ни разу не окликнул…

Утром первой мыслью была поездка в Москву. Мать плакала, шестой месяц беременности ведь. Собрался со мной ехать и отец.

Московская больница

Эта дорога тоже стерлась из моей памяти. В больнице номер шесть, куда отправили пожарников, я соврала заведующей, что у меня двое детей и скрыла свою беременность, иначе меня к нему не пропустили бы.

Она сказала, что пропустит меня, но только на полчаса. Но нельзя было не то, что обниматься, а даже приближаться. Еще она сообщила, что центральная нервная система полностью поражена, как и костный мозг.

Когда я появилась в палате, то увидела, что они играют в карты и смеются. Я окликнула его, а он повернувшись, воскликнул: “Ну все, ребята, она меня и здесь нашла.”

Он был таким смешным в короткой пижаме, которая была меньше размера на четыре. Но его лицо уже не было отекшим благодаря какому-то лекарству, который им прокапывали.

— А куда это ты пропал?

Он хотел меня обнять, но врач не разрешил.

На завтра их уже расселили по разным палатам. Им нельзя было покидать палату. Освободили этажи сверху и снизу, помещения по бокам, потому что уровень радиации зашкаливал даже у стен в тех помещениях, где они находились.

Кадр из сериала

В течение первых трех дней я находилась у своих знакомых. Теперь я восхищаюсь ими. Конечно, они испытывали страх, потому что уже начали распространяться разные слухи. Но они мне сказали брать все, что нужно, интересовались, как они там, и будут ли они жить. Жить…

А я готовила бульоны на шестерых наших парней, дежуривших в одну смену. Ващук, Кибенок, Титенок, Тищура, Правик. Купила им туалетные принадлежности. Я моталась из одного района города в другой, в больнице просиживала до самого вечера. Не знаю, надолго бы хватило моих сил, если бы мне не предложили проживание в комнатах для медицинских работников, расположенных во дворе больницы.

Но там отсутствовала кухня, и я не смогла бы готовить ребятам. А мне сказали, что это не требуется — желудки уже перестают принимать еду.

С каждым новым днем он все больше менялся — радиация начала выходить наверх. Небольшие язвочки, появившиеся сначала во рту, начали разрастаться. Белым пленками отходила слизистая. Менялся цвет кожи от синего до серо-бурого. А это все мое, родное. Этого нельзя описать словами!

Кадр из сериала Чернобыль

Даже в гостинице я пыталась варить ему бульон — в банке с помощью кипятильника. Но он уже не пил…
Девятого мая мы смотрели салют из окна больницы. А потом он подарил мне цветы. Попросил медсестру купить.

Мне было запрещено его трогать, но я приподнимала его, стелила постель, выносила судно.

А потом ему пересаживали костный мозг. Профессор из Америки говорил мне, что надежда есть. Совсем небольшая, но она есть. У него было две сестры и брат. Они все приехали. Как донор, лучше всего подошла его младшая сестра Наташа. Ей было всего 14, она плакала, ей было страшно.

Но он, узнав, кто будет донором, сказал, что лучше умрет, чем позволит ее тронуть. Костный мозг для пересадки взяли у старшей сестры, Люды. Теперь она инвалид. А была красивая, здоровая девушка…

Их уже положили в барокамеры. Заходить к ним нельзя. Но я научилась открывать все это и проникала внутрь, к нему. У других барокамер дежурили солдаты, так как санитары боялись. И ежедневно смерть… Умер Тищук. Умер… Умер…

Стул был около 30-ти раз за сутки из крови и слизи. Растрескалась кожа, пошли волдыри. Волосы выпадали клоками.

Помню как кто-то меня решили вразумить, объясняли мне, что это уже не мой муж, а объект с повышенной степенью радиации. А мне было безразлично. Я любила его и твердила об этом постоянно. Я была как помешанная. Я даже не замечала шевелений малыша. Я считала, что он под защитой, находясь внутри меня.

Просижу с ним на протяжении всей ночи. Утром говорю: “Васенька, отдохну чуть-чуть.” Моргнет мне, значит можно. Не успею прилечь, уже прибегает санитарка — зовет.

В тот день были похороны Вити Кибенка и Володи Правика. Таня, Витина жена очень меня просила быть с ней на кладбище. Витя с Васей были друзьями. Осталось даже фото, сделанное за день до аварии. Наши мужчины там такие здоровые и живые.

Сразу, как вернулась с похорон, позвонила в больницу. И мне сообщили, что 15 минут назад он умер. Я кричала так, что испугались за мой рассудок. Потом опомнилась — надо увидеть его. Успела, его еще никуда не относили.. Медсестра рассказала, что он искал меня. Она его успокоила, сказав, что я скоро приду. А он тихонько умер…”

Жизнь после

У Василия и Людмилы родилась дочка. Но жила она всего 4 часа из-за цирроза печени и поврежденных легких.

Несмотря на уверенность врачей, что она больше не сможет иметь детей, Людмила спустя несколько лет смогла родить сына. Для себя, как многие одинокие женщины. Она не хотела связывать свою жизнь с другим мужчиной, храня память о том, единственном и любимом.

Сына она назвала Анатолием. С детства он болеет астмой, ему присвоена группа инвалидности.

Людмила тоже расплатилась за дни возле облученного мужа. У нее множество заболеваний, но она сделала главное — подарила любимому человеку свои любовь и заботу в последние дни его жизни. А сейчас она счастлива оттого, что рядом с ней есть любимый сын.